Неточные совпадения
Благодаря совокупности всех этих атрибутов папа превратился в универсального харизматика, каким в язычестве мог ощущать себя лишь фараон, сын бога,
царь и
верховный жрец.
— Егорушка, возлюбленный, любопытны твои рассказы про далекую сторону, но хотелось бы нам послушать про
царя и
верховного пророка Максима. Писал ты, что он завел какие-то новые правила, установились новые обряды. Расскажи об этом, любезный.
И объявил верным-праведным, что дает им
верховного пророка — сына своего, духовно от него рожденного, Максима Комара во христы, в
цари по сердцу и в первосвященники.
«Зачем скрывают? — сама думает. — Ведь я приведена. Зачем же смущают ни с чем не сообразными богохульными рассказами про какого-то
верховного гостя, про каких-то Ивана Тимофеича да
царя Максима?.. Зачем отторгли они меня от всего, к чему я с малых лет привыкла? А была я тогда безмятежна, сомнений не знала и тревог душевных не знала».
Такие ростки я, должно быть, вынес в ту минуту из беззаботных, бесцельных и совершенно благонамеренных разговоров «старших» о непопулярной реформе. Перед моими глазами были лунный вечер, сонный пруд, старый замок и высокие тополи. В голове, может быть, копошились какие-нибудь пустые мыслишки насчет завтрашнего дня и начала уроков, но они не оставили никакого следа. А под ними прокладывали себе дорогу новые понятия о
царе и
верховной власти.
Прокурор назвал наше выступление под знаменем социал-демократии — бунтом против
верховной власти и все время рассматривал нас как бунтовщиков против
царя.
Малюта, мучимый завистью и любочестием, издавна домогался боярства; но
царь, уважавший иногда обычаи, не хотел унизить
верховный русский сан в лице своего худородного любимца и оставлял происки его без внимания.
Раздоры между союзниками, греческими
царями, отправлявшимися под Трою, готовность
верховного вождя их, Агамемнона, пожертвовать для успеха общего дела своею дочерью Ифигениею, которую он должен был принести в жертву разгневанной Диане, его старания водворить согласие между начавшими враждовать друг с другом союзниками — производило на Павла Петровича сильное впечатление.
Услышишь голос ее позднее, там, где и
цари предстают на суд
верховного владыки и отдают ему отчет в делах своих; но тогда уж будет не время.
Хотя в описываемое нами время «сибирский
царь» Кучум и был данником Иоанна IV, но русское господство за Каменным поясом, то есть за Уралом, было слабо и ненадежно. Сибирские татары, признав московского
царя своим
верховным властителем, не только неаккуратно и худо платили ему дань, но даже частыми набегами тревожили стоящую на тогдашнем рубеже русском Великую Пермь.
— Встань, добрый витязь, верный слуга мой, — громко сказал
царь. — Отныне прощаются вам все ваши прежние вины за оказанную послугу отечеству… Не останетесь ни ты, ни другие послы без награды. Ермак же да будет князем Сибирским, да распоряжается и начальствует так, как было доселе, и утверждает порядок в земле и мою
верховную власть над нею… Подойди ближе ко мне, добрый витязь.
С семью
верховными боярами и с фаворитом князь Заборовский заодно находился и каждый божий день во дворец к больному
царю езжал.
Все события в нашем отечестве, начиная от порабощенья татарского, видимо, клонятся к тому, чтобы собрать могущество в руки одного, дабы один был в силах произвесть этот знаменитый переворот всего в государстве, все потрясти и, всех разбудивши, вооружить каждого из нас тем высшим взглядом на самого себя, без которого невозможно человеку разобрать, осудить самого себя и воздвигнуть в себе самом ту же брань всему невежественному и темному, какую воздвигнул
царь в своем государстве; чтобы потом, когда загорится уже каждый этою святою бранью и все придет в сознанье сил своих, мог бы также один, всех впереди, с светильником в руке, устремить, как одну душу, весь народ свой к тому
верховному свету, к которому просится Россия.
Началось оно не насильственным приходом, в качестве вассалов с войсками, всегдашних оспоривателей
верховной власти и вечных угнетателей сословия низшего; началось оно у нас личными выслугами перед
царем, народом и всей землей, — выслугами, основанными на достоинствах нравственных, а не на силе.